В. Вознесенский. Бабочек спящих крылья (отрывок)

Старик смотрит вверх, приложив ко лбу ладонь козырьком. Его лицо черно настолько, что тень, отбрасываемая рукой на лицо, практически неразличима.

Глубокие морщины похожи на рубцы старых шрамов. Глаза выгорели и утратили окраску — сто, может быть, тысячу лет назад они были, наверное, карими. Взгляд старика такой же бесцветный и напрочь лишен эмоций. Ни интереса, ни даже скуки.

Звезды падают вниз, словно так заведено испокон веков. Старик отслеживает их движение, будто занимается этим с таких же давних времен. Мимо старика проходят люди — они все здесь заняты делом. Старик неуместен в этом муравейнике, но его никто не гонит. Почему — неизвестно. Он похож на душу пустыни. Даже не так — он похож на привидение. Но душа пустыни — звучит загадочнее.

Вероятно, его просто не замечают, как не видят неотвратимо, если говорить о вечности накатывающихся из-за горизонта песчаных волн.

— Паруса, — прокуренно сипит старик. — Дьявол побери — как бы я хотел снова увидеть паруса.

Вздрагиваю — разглядывая его, нечаянно оказался совсем рядом. Я обращаю на старика внимание уже не в первый раз и делаю это только потому, что тоже ничем не занят. Пока. Скоро это закончится — звезды перестанут падать на землю.

Старик говорит на какой-то смеси английского с немецким. Я без особого труда понимаю его речь. Она — словно потертая старинная карта с розами ветров, мифическими чудищами, белыми участками terra incognita и знакомыми очертаниями береговой линии.

— Паруса… — соглашаюсь я и на мгновение тоже поднимаю глаза вверх.

Паруса… Забыть, как они переливаются и играют радугой отражений, затмевая созвездия, невозможно. Старик отрывается от созерцания, медленно поворачивается и меряет меня презрительным взглядом.

Я вижу, как слезятся его глаза.

— Что ты понимаешь в парусах?.. — создается впечатление, будто он

раздумывает, назвать меня сопляком или нет. — Курить есть?

Легко улыбаюсь — кому, как не мне, разбираться в парусах, — и протягиваю пачку.

— «Лаки», — старик кривится и вытаскивает сразу три сигареты, — говно.

Он отрывает и сует в карман выцветшего комбинезона катализаторы, извлекает из-за пазухи трубку и принимается крошить в нее табак. Я немного разбираюсь в курительных принадлежностях — время от времени по знаменательным датам пополняю коллекцию отцу.

Поликерамике, псевдоорганике, активным фильтрам и другим премудростям настоящий ценитель всегда предпочтет простую трубку из верескового корня-бриара. А пенка — вообще верх мечтаний. Изначально молочно-белый, пористый материал по мере употребления приобретает изысканный каштановый оттенок, однако курить такую трубку — святотатство. Цены на подобные вещи заоблачные.

Старик уплотняет табак в раритетной пенковой трубке, которой пользуется, судя по густому шоколадному цвету, давно и регулярно. Он щелкает дешевой одноразовой зажигалкой, затягивается, выдыхает клубы дыма.

Я вижу, как дрожат его руки.

— Паруса! — вздорным голосом повторяет старик. — Не эти ваши… ветряные мельницы. Настоящие!

Вот он о чем. Я тоже не признаю за паруса лопастно-роторные приводы океанских лайнеров. Наконец догадываюсь, кого мне напоминает старик в бесформенной серой робе, зато с ярким платком на голове, — старого пирата из детской сказки. И душу пустыни — он странный, этот старик, загадочный и влекущий, как древняя бумажная книга.

— Кофе? — предлагаю я, сам не знаю зачем, и понимаю, что теперь не скоро отделаюсь от собеседника.

Впрочем, сегодня я все равно никуда не тороплюсь.

Ионизированная плазма, циркулирующая вдоль линий магнитного поля. На пределе мощности такое парусное вооружение имеет радиус более сотни километров и суммарную площадь за четыре тысячи квадратов. Удельная тяга фордевинд  в спорадическом потоке  при грамотном счислении векторов искривления пространства сравнима с химическими двигателями. Могу вдаваться в подробности бесконечно, потому что я — начальник вахты внутрисистемного маневрирования. По-флотски — шкипер.

Старик рассказывал совершенно о другом. Стюард в секторе персонала приветствовал его, как старого знакомого, и назвал Ваном.

— Разве можно — в этом? — кивнул старик в сторону очередного челнока, приземляющегося в десятке километров на разгрузочные шахты. — Сатанинское порождение.

— Аппарат-транспортеры, — пояснил я. — На таких перегрузках человеку не выжить. Автоматика — заданный коридор, озон-регенераторы и посекундный трафик.

— Сатанинское, — подтвердил Ван.

— Сатанинское, — согласился я.

Мы пили кофе и потягивали коньяк. Сперва я немного опасался за старика, потом убедился, что алкоголь видимого действия на него не оказывает, и начал разливать по рюмкам одинаковыми дозами. В паре столиков от нас двое каботажников-атмосферщиков обсуждали какие-то многоуровневые маневры, размахивая руками и прерываясь, чтобы смоделировать ситуацию на коммуникаторах.

Чего там считать — у них вся математика на рефлексах. То ли дело — мы.