П. Жуков. Помним о былом

Помним о былом

 Весна сорок четвертого года в нашем краю выдалась затяжной. Если верить календарю, уже вовсю хозяйничал апрель, однако на улице остро чувствовалось зябкое дыхание зимы. И хотя в низовьях полей и перелесков после нескольких солнечных дней начала собираться талая вода, кое-где даже зажурчали несмелые ручейки, все вокруг было укрыто снегом. Правда, местами он заметно подтаял, сиротливо оголив макушки взгорков, черных холмиков, нарытых с осени кротами. С мглистым рассветом над хуторами, беспорядочно рассеянными от леса в сторону Малиновки, к небу потянулись причудливо извитые, словно сказочные беловатые драконы – столбы дыма. Приглушенную тишину весеннего утра в округе изредка нарушали запоздалые петухи, незлобный лай собак, да пронзительный скрип несмазанного колодезного коловорота.

Управившись по хозяйству, Иван Ракита засобирался на железнодорожную станцию — подходил установленный оккупантами срок сдачи масла за наличие в хозяйстве коровы. И попробуй не сдай вражеский оброк — вмиг останешься без Ромашки, приедут и заберут. Немцы шутить не любят. А без коровы ой, как непросто растить детей, сводить концы с концами, особенно когда молодая семья еще не стала на ноги. В прошлое воскресенье Иван с Лидой справили крестины, в их семье к шестилетней Лилии прибавилась еще одна девочка — Фаина. Своего дома они пока не имели, ютились в родительской пятистенке вместе с матерью и братом Ивана Александром. А у того своя семья — сынок Алёша да дочурка Милка, жена Софья была беременна третьим. Однако старались жить дружно, не устраивали людям на смех словесные перепалки по неизбежным в такой ситуации бытовым пустякам, помогали один одному. Тем более, что Иваново семейство готовило для себя отдельное жильё. Уже стояли на его участке земли хозяйственные постройки, а невдалеке от них — из отборного леса просторный бревенчатый дом. Оставалось накрыть соломой, вставить по заказу изготовленные плотником окна и двери, сложить печь.

Лида взяла приготовленный с вечера увесистый, фунтов на пять, ком сбитого масла, положила в глиняную мисочку. Затем поставила ее на клетчатый платок, который сверху завязала крест-накрест. Получился удобный узелок, который хоть в руке неси, хоть на ореховый кий нацепи да закинь на плечо. Этот узелок молодая хозяйка и передала Ивану, стоявшему у порога. Тот, не откладывая, отправился в дорогу. И назад возвратился как-то быстро.

— Ну, что, — поинтересовались домашние, — сдал масло? Всё хорошо?

— Да масло то сдал, — встревоженно отвечал Иван, — только вот люди говорят, что немцы в нашу сторону поедут, разбирают завалы на дороге в Тишковском лесу, устроенные партизанами. Чтоб не приволокли с собой какой беды.

— Знаешь что, — чуть ли не в один голос предложили Лида с Софьей, — тебе с Александром нужно схорониться в лесу. Женщин с детьми они, даст Бог, не тронут. Зерно, сало, лучшая одежда у нас хорошенько попрятаны в хлеву, пуньке, на дровянике. Может и не найдут. А вам нужно, пока не поздно, быстренько тикать.

— Поздно, — сказал Иван упавшим голосом и показал рукой на бугор перед Кониками, с которого неспешно сползали три танкетки. Возле одного из хуторов они приостановились, немцы в серо-зеленой амуниции повысыпали на землю, некоторые из них стали смотреть в бинокли.

— Э, — заметил через мгновение Иван, — тут плохо будет, вон возле них Архип Зосин в серой домотканой свитке.

Все примолкли. В округе хорошо знали, что этот человек прислуживает фашистам, докладывает им о тех, кто уходит в лес и борется с оккупантами с оружием в руках. Случился раньше с ним конфликт и у Ивана. Дело в том, что при мобилизации с началом войны Ракиту на фронт не призвали — не видел левый глаз. А когда стали появляться партизаны, он дал им знать через надежных людей, что может помочь с оформлением немецких документов. Снова же, такая возможность  возникла благодаря хорошим отношениям с паном Петлицким, у которого Иван, да и Лида до войны отработали не один год. В его имении на окраине Кривичей они и познакомились, там же решили пожениться. Свадьбы молодые не справляли, не было за что. Одно, что родственники преподнесли кое-какие подарки, да пан дал пять злотых. В сентябре тридцать девятого Петлицкий куда-то пропал, а с приходом немцев вернулся в Кривичи, работал в комендатуре. Имел доступ к бланкам документов, печатям. И когда Ракита просил его оформить на хорошего и надежного человека документ, не отказывал.

Так уж складывалось, что жена не одобряла рискованное занятие мужа, не один раз говорила Ивану:

— Кинь это дело. Ежели немцы прознают, цацкаться с тобой не будут. Детей загубишь, меня загубишь и сам пропадешь. Опомнись, пока не поздно!

— Хорошо, — смиренно каялся Ракита, — увидишь, больше не буду.

Однако стоило ей спустя какое-то время пошарить по карманам верхней одежды мужа, как она снова находила там небольшие, как на паспорт, фотографии незнакомых ей людей. В Кривичи раньше ходили через Половики, Осово, железнодорожный переезд. А там — немецкие патрули. Их Иван остерегался больше всего. Не дай Бог, остановят и найдут чужие фотографии, а тем более паспорт — гибель неминуемая. Да и Петлицкого подводить не хотелось. Поэтому приходилось и в кустах таиться, и в сугробах лежать, пока немцы не скрывались за поворотом. Ему везло. Но видно слухи о его услугах партизанам дошли до чужих ушей. Об этом Иван мог судить хотя бы потому, что однажды к нему в дом пришел Архип Зосин и безо всяких предисловий начал угоднически уговаривать:

— Знаешь что, Ваня, очень тебя попрошу — сделай мне «аусвайс». Знаю, ты можешь, я в долгу не останусь. Выручай, век не забуду…

До того разговора Ракита уже слышал от людей, что Архип Зосин снюхался с немцами. Поэтому его просьбу расценил, как провокацию. Можно было не сомневаться: гость действует по заданию оккупантов. Но на рожон решил не лезть, на просьбу ответил уклончивым отказом:

— Видишь ли, я уже этим делом не занимаюсь. Жена стала скандалить, вот и решил поставить точку. Не сомневайся, тебе помог бы, да не могу. Извиняй.

Перед тем, как сильно хлопнуть дверью, Архип Зосин тогда зло бросил:

— Ну, ничего, ты меня еще попомнишь.

И вот теперь от группы оккупантов возле хуторской баньки, до которой не было и трехсот метров, отделились два немца с автоматами и направились в их сторону. Женщины, словно почуяв опасность, снова наперебой заговорили о том, что мужчинам необходимо куда-то спрятаться.

— Бегите скорее отсюда, — настаивала Софья, — баб с детьми они, если повезет, не тронут, а вот с вами может всякое случится.

— Иван, что ты стоишь во дворе, как пень, удирай, — вторила ей Лида.

— Никуда от вас не побегу, — не соглашался тот. — Если что нехорошее случится, то со всеми. Скроюсь, а они подойдут сюда и вас постреляют. Буду потом всю жизнь себя корить: зачем так поступил? Сам удрал, а жену с детьми на произвол судьбы бросил! Нет, будь, что будет.

Немцы тем временем не спеша приближались. Хозяева решили не ждать непрошенных гостей на улице, зашли в дом. Один Александр юркнул за сарай, где неподалеку от него за глухой стеной находилась старая яма для хранения картофеля. В эту яму, прикрытую сверху тонкими еловыми жердочками, и сиганул брат Ивана. Разложил плотно над собой сдвинутые в одну сторону жердочки, присел на дно и затаился. Оккупанты не церемонясь, но внешне миролюбиво, вошли в дом. Иван взял на руки Лилю. Один из немцев подошел к ним, попытался погладить девочку по голове: «Цурка, цурка», но та резко крутанула головкой влево. На это немец ничего не сказал, и к Раките: «Показывай свои документы». Иван поставил Лилю на пол, подал паспорт. Посмотрев его, немец приказал: «Собирайся, пойдешь с нами».

— Ты у него поспрашивай, — подошла жена к Ивану, — может тебя куда повезут, может я хлеба на дорогу дам.

— Пан, — обратился Иван к немцу, — может можно с собой что-нибудь поесть взять?

— Ничего не нужно, — отвечал тот, — скоро возвратишься к жене, своей цурке.

И на самом деле враги увели Ивана недалеко, усадили на лавку под хату соседнего хутора, на котором жил его старший брат Василий. Там же пленник увидел застывшего в тревожном ожидании подростка Николая, который влип, как говорится, на ровном месте. Утром мать послала его к кузнецу, чтобы заделал в чугунке прогоревшую дыру. Когда возвращался назад через лес, его остановили фашисты: «Кто такой? Куда ходил? Зачем?». Выслушав паренька, зло заключили: «Так ты, оказывается, партизанам кушать носишь!». Задержали не только этого подростка, но и кузнеца, еще одного человека с Холмовки. Их пока никто не трогал. Немцы, покинув около пленников охрану, направились к хутору семьи Владимира Рудака. На его усадьбе имелся хорошо оборудованный схрон. Оккупанты были осведомлены о тайнике. Шли разговоры, что на этот хутор из лесу приходят партизаны, отогреваются, отсыпаются, а в случае опасности — прячутся в замаскированный схрон. Дошли они и до Владимира. А семья у того немаленькая: мать и теща, сестра, две дочери, сын. Что делать? Решили бросить все и переехать куда подальше. Прослышали, что в Старинках стоит пустующий домик, можно купить. Накануне его жена увидела сон, как будто лежат они все мертвые в глубоком овраге. А в живых со всей семьи остались только Владимир с сыном. Утром с тревогой рассказала об этом мужу и заторопила:

— Езжай скорее в Старинки, договаривайся, нужно отсюда немедленно уезжать, это мой ангел-хранитель предупреждает о беде.

Владимир и отправился с рассветом в дорогу на лошади, запряженной в сани. С собою взял сына Витю. Думали вернуться к обеду, да не успели. Как оказалось, им сильно повезло, что задержались: в это время в их доме уже были немцы. И первый, жестко поставленный вопрос оккупантов касался схрона: «Показывайте, где он? Мы все знаем! Партизан там прячете?».

— Каких партизан? Да нет там никого, — мягко возразила мать Володи Елена, чтобы не вызывать на себя излишней злобы врагов. — Хотите, могу показать.

— Ведите, — скомандовал офицер.

Елена вышла во двор, оттуда — за пуню. Немцы с оружием наизготовку — за ней. Сами они в схрон не спускались. Приказали матери Володи подавать оттуда все, что есть. И она послушно передала наверх кадку с салом, скрутки домотканого полотна, добротный тулуп, почти новые валенки, другую одежду домочадцев, припрятанную от чужих глаз. Затем заявила: “Все, больше ничего нет”.

— Нет? — переспросил офицер.

— Пусто, — ответила Елена. — Отдала все, что было.

И в тот же миг в схрон полетела граната на длинной деревянной ручке. Раздался приглушенный взрыв, из открытого лаза подземного убежища повалил черный дым, а за ним — обреченный, душераздирающий женский крик: “А-а-а-а-а-а-а, люди добрые, ратуй-те-е-е…”. Затем установилась мертвая тишина. Но ненадолго. Немцы вернулись в дом. Офицер приказал жене Володи Ольге вести их в пуню, мол, там могут быть партизаны. Пришлось подчиниться. Однако отошли  недалеко. Покидая дом, последний из группы немец бросил туда гранату, захлопнул дверь и выскочил на улицу.  Через мгновение все вокруг задрожало, послышался звон разбитого стекла, предсмертные крики о помощи смертельно раненых женщин и детей, из окон повалил дым, показались языки пламени. Ольга крутанулась на месте, и назад к дому.

Но пробежать ей удалось считанные метры. Немцы сбили женщину с ног, схватили за длинные волосы и потащили в горящий дом. Как она кричала! Этот пронзительный голос сначала вызвал у людей с ближайших хуторов цепенящий ужас, а потом — осознание того, что нужно что-то делать, а не стоять на месте и покорно ждать, пока тебя не расстреляют оголтелые фашисты или бросят живьем в горящий дом. Многие, если рядом не было немцев, бросились в сторону леса. Не упустили спасительного момента и семьи Ивана, его брата Александра. Женщины набросили на головы Лили и Алеши теплые платки, их длинные концы наложили на грудях детей крест-накрест, пропустили под мышки и завязали сзади на узлы. Затем Лида схватила на руки крошечную Фаину, Софья усадила на плечи двухлетнюю Милку и все, что было силы, побежали туда, где вдали зеленели сосны и ели. При этом у матерей сердце кровью обливалось, когда их дети босиком пробирались по заснеженному полю.

— Вон тот курганок впереди вроде побольше будет, он, наверное, теплее, давай туда добираться.

Так они и “допрыгали” до леса. Там уже собралось немало знакомых людей с окрестных хуторов. Невдалеке даже стояла лошадь, запряженная в сани. На них и усадили Алешу с Лилей, стали растирать им ноги, а потом, когда те снова покраснели, укутали в поношенный тулупчик. Несколько взрослых мужчин на опушке, спрятавшись за молодые развесистые ели, наблюдали, что делается на ближайших хуторах, не направляются ли немцы в сторону леса. Вскоре сюда подошел самый младший из  братьев Ракиты, Афанасий. Он отозвал свою жену в сторонку, стал ей что-то рассказывать на ушко.

— Ты, Апанас, — подошла к ним Лида, — не шепчи, лучше скажи, убили Ивана?

— Да ты что, живой он.

— Я услышала, что ты сказал, зачем обманываешь?

— Ну что я тебе буду говорить: нет твоего Ивана, убили немцы.

После этих слов Лида, как держала малютку на руках, так и выронила. Та и покатилась прямо под ноги лошади.

— А-й-я-я, — оторопев, всколыхнулись люди. Но каким-то чудом обошлось, девочку подхватила одна из женщин. Тем временем Афанасий стал рассказывать, как все произошло с Иваном:

— Их четверых два фашиста погнали перед собой от Василева хутора. Когда во дворе Володьки Рудака, послышались пронзительные вопли, конвоиры повернулись назад и замерли, вглядываясь вдаль. Этим и воспользовался Иван, кинулся по полю к недалекому олешнику. За ним следом бросился и этот подросток, Коля. И они могли удрать, потому что немцы спохватились не сразу, да и засуетились поначалу: то ли догонять, то ли стрелять по ним. Однако беглецам не повезло, наткнулись на участок сенокоса, огороженный колючей проволокой, запутались в ней. Солдаты к тому времени уже очомались, начали стрелять. Там и положили двоих.

— Что, они и сейчас лежат в поле? — с дрожью в голосе поинтересовалась Софья.

— Да нет, — продолжал Афанасий, — враги заставили оставшихся пленников тащить их назад. Тела бросили в сарай, который уже занимался огнем. А этих двоих, кузнеца и мужика с Холмовки, загнали в пуню и подожгли ее. Бедолаги выскочили было оттуда, но гитлеровцы их убили и за ноги затащили обратно.

Вернувшись на свою усадьбу, обессиленная Лидия с Фа­иной на руках и озябшей Лилей, устало семенившей следом, увидели возле пепелища сарая безудержно рыдающего Александра. Тот горестно оплакивал смерть брата. Позже он рассказывал, что в яме, в которую вскочил перед самым приходом фашистов на хутор, страху натерпелся на всю оставшуюся жизнь. Слышал их шаги, отрывистую речь, казалось, оккупанты вот-вот его обнаружат. От сильного напряжения и беспомощности на какое-то время даже потерял сознание. Когда выбирался из ямы, его колотило словно осиновый лист. Вот и говори после этого, что не судьба! Впоследствии в разговорах Александр не единожды повторял: за жизнь, даже в самых безвыходных ситуациях, нужно цепляться до последнего. Потом, когда месяца через три, после освобождения  района от фашистов, его призвали в действующую армию в пехоту, каждая секунда могла стать последней. Но ничего, можно сказать, пронесло. Вместе со своим сильно поредевшим взводом дошел с боями до Германии. Под Берлином попал в переплет — при взрыве вражеской мины правую руку сильно посекло осколками.  Когда же они начали, уже после войны, выходить, даже соседи слышали, как он кричал от пронизывающей боли. У его домашних от этих страданий мороз по коже шел.

А тогда, горе горем, но предстояло сожженных врагами людей похоронить. Сделать это было непросто. Наверху в сарае, куда бросили Ивана и подростка, лежало сено, и все это горящее рухнуло вместе с перекрытием вниз на трупы. Тем временем сюда прибежала мать Николая, и они с Лидой, взяв в руки вилы, стали разгребать золу. По останкам, по одежде было видно, кто, где лежит…

Хутор остался без хозяина, превратился в большое пепелище. Погорели зерно, одежда, запасы продуктов, от груды гороха осталась кучка красноватой золы. Корову Ракиты немцы завели во двор и освежевали, мясо забрали с собой. А Лидия с двумя девочками осталась ни с чем: ни поесть нечего, ни одеть. Как хочешь, так и живи. Весна после трагедии как-то сразу начала набирать силу, наступала пора выходить в поле. А чем сеять? Люди откликнулись на горе, шли на выручку. Хотя у большинства и самих лишнего не было, приносили кто немного ячменя иль овса, кто — ржаной муки.

Но чужое имеет свойство быстро заканчиваться. Приходилось жить впроголодь. А здесь еще у Лидии от сильных потрясений пропало молоко, и младшенькая Фаина стала чахнуть на глазах. Недаром говорится, что беда беду притягивает. Да еще ко всему нашлись подонки, которые ночью вскрыли и опустошили последнюю их надежду — украли мешков семь семенного картофеля и перевели на самогон. Сельчане лихих людей вычислили, да и божьей кары они не избежали.

Первые дни июля сорок четвертого года прошлого века выдались для большинства людей в округе радостными. Оккупанты оказывали яростное сопротивление, но под ударом Красной Армии откатывались на Запад. Только жизнь всё равно оставалась тяжёлой — война продолжалась, и до Победы было еще далеко. Маленькая Фаина так и не смогла оклематься, осенью ее похоронили. Осунулась от скудного питания и Лиля. Видя, как щечки дочки стали покрываться густым пушком, мать поняла, что на одних грибах-ягодах та долго не протянет: еще немного и старшая пойдет следом за младшей. Решила поискать спасения в Будславе, где жил с семьёй брат Костя, попросила его с женой Алесей:

— Возьмите племянницу к себе хоть на сколько, а то умрет.

Благо, родственники не отказали, оставили девочку у себя. Тогда многие дети заболевали, умирали. Некоторые семьи теряли их по двое-трое. Тяжелые были времена…

Как-то Лиля подошла к матери и говорит:

— Знаешь, мамка, я пойду служить. Хоть что-то заработаю.

— Куда?

— Пойду коров пасти.

— Ну, что нам остается делать, иди. Как раз человек с хутора за Половиками подыскивает пастушка на три коровы. Да у его брата и сестры — по одной. Может, с пятью головами и справишься.

— Справлюсь!

Вставать Лиле приходилось на рассвете, когда голову от подушки детям непросто оторвать, спать ложиться — поздним вечером. Самая заветная мечта девчушки в то время – хоть раз выспаться вволю. Во время пасьбы коров на неудобьях хватало и разных страхов: а вдруг, как в сказке, из лесу выскочат волки? Что тогда делать? Тревожно было также во время грозы, когда от ударов грома содрогалась земля, а небо разрывали в клочья сверкающие молнии. Тогда Лиля притаивалась от косого дождя, съежившись на корточках под молодую разлапистую елочку в нетерпеливом ожидании, когда же, наконец, ветер разгонит тучи, из-за них покажется ласковое солнышко. И на самом деле, вскоре страхи заканчивались, а глаз радовали сверкающие алмазами на листьях нарядных деревьев, на полевых цветах  капли дождя. Вокруг снова летали разноцветные бабочки, шмели, дивные стрекозы, в травах прыгали зеленые кузнечики. Вместе с природой оживала и Лиля, появлялось желание найти для коров более молодую и сочную траву. Домой они степенно возвращались с округлыми боками, принося на хутора в лучах заходящего солнца на крутых рогах теплый вечер, приятный аромат парного молока, которого с избытком давали своим хозяйкам. Прилежания пастушке прибавляло и то, что ее наниматели, не дожидаясь осени, начали рассчитываться за работу. Ракецкий, как и оговаривалось весной, накрыл их уцелевший дом соломой, подшил из заготовленных досок потолок, застеклил и вставил в оконные проемы рамы. Его брат затем сложил печь, а сестра после уборки урожая дала хлеба. Просто не передать, сколько у них было радости, когда к зиме они смогли вселиться в дом! Свой дом! И ничего, что пол в нем глиняный, от которого всегда тянуло холодом, зато свой. И они в нем хозяйки! Правда, прибавилось и забот. Хату нужно было обогревать. Лида уже тогда часто болела, поэтому дровами приходилось в основном заниматься дочурке. Лиля брала обычную двуручную пилу, шла в лес. Научилась ей валить деревья, раскряжёвывать. Затем закидывала на плечико чурку и по одной перетаскивала к дому, на большее силенок не хватало. Но чаще сбивала с сосен сухие сучья, которые горели хорошо, да и переносить их было легче. А приспособила для этого гонкий ствол чудно изогнутой елочки, наподобие кочерги. Работа в лесу, да и путь домой через снежные сугробы изнуряли, зато в доме было тепло.

На следующее лето Лиля снова нанялась пасти коров — жизнь принуждала зарабатывать на хлеб. Кусок земли у них имелся, а вот своей буренки не было, а значит — и навоза. А без удобрения, известное дело, какие урожаи. Мизерные! Они как-то посеяли немного ржи, однако колос в жатву не порадовал — короткий, щуплый. Хоть к ним домой не раз приходили из сельского Совета с требованием, чтобы Лиля шла в школу, она еще два года служила пастушком. По завершении четвертого сезона смогли купить себе козу — так сбылась их еще одна давняя мечта. Ставить рогатую не было куда. Поэтому натаскали из лесу жердей, смастерили из них небольшой закуток, по сторонам утеплили его мхом, а крышу смастерили односкатную, с еловых лапок.

Впервые в начальную школу Лиля выбралась только в одиннадцать лет. Многие тогда шли в первый класс переростками. Оно и понятно: дети войны. По дороге в школу Лиля иной раз забегала к своей подруге Гале, чтобы идти на уроки вместе. Однажды заскочила в дом, а там дети как раз завтракали. Мать поставила им на стол большую тарелку драников, а к ним — миску сметаны. И вот едят они эти драники со сметаной. А Лиле, стоя у порога, так захотелось хотя бы разок положить в рот этот блинок, да со сметаной. Но за стол ее не приглашали. И обижаться не приходилось — не своё. Как говорили в Малиновке: «На чужой каравай — рот не раскрывай!». Всю дорогу до школы Лиля только и думала, что о тех до безумия аппетитных блинах со сметаной. Глубоко запавшие в детскую память, они вспоминались ей даже спустя много лет, как отблеск того голодного времени.

Когда Лиля перешла в третий класс, слегла мать. Пришлось после Нового года бросать учебу, идти работать в колхоз имени Сталина, который организовали в их краях в 1949 году. Зимой там тоже дел хватало — чистили на ручной веялке семена зерновых культур, собирали по хатам пепел под лён. К тому времени Лиля вытянулась, набралась сил, ее руки не знали усталости. Поэтому никто и не перечил, если приходилось работать вместе с подростком. Одно плохо: заработки в колхозе были совсем слабые. Девчатам хотелось купить новые туфельки, крепдешину или хотя бы ситчику на хорошенькое платьице, чтобы было в чем покрасоваться на танцах. Но, как ни старались в работе, не было за что. Ситуация несколько изменилась к лучшему в пятьдесят седьмом, когда их хозяйство присоединили ко вновь образованному совхозу «Кривичи». Работать приходилось не меньше, но уже стали платить деньги. Да к концу года дали каждому по ведру подсолнечного масла, по пуду — сахара. Радости у людей было – не передать! Девчата стали принаряжаться. Лиля даже купила себе  дамские часики, что по тем временам было большой редкостью, с гордостью носила их на левой руке. Как-то прослышав, что в магазин неблизкой от них деревни Балаши завезли разные промышленные товары, словно на крыльях полетела туда, а назад уже бережно катила в руках сверкающий краской велосипед – так ей хотелось, хотя бы внешне, быстрее выбраться из послевоенной бедноты.

 *     *     *

С тех пор пролетело немало лет, Ивановна давно на заслуженном отдыхе. Не скрывает удовлетворения, что заработала неплохую пенсию, имеет четырех взрослых внуков, которые получили хорошее образование, не забывают свою бабушку. Та, когда родился первый из них, Дима, не знала, что делать от радости. Теперь, когда между сельчанами в магазине или на зимних посиделках по вечерам заходит разговор о былом, Ивановна рассудительно говорит: «Все можно пережить, лишь бы не было войны». И я ее понимаю. Война украла у женщины детство, обрекла на горе и жуткие лишения. Всю жизнь она, как и множество других сельчан, положила на то, чтобы подняться с колен, «выйти в люди». Если не самой, то хотя бы обеспечить лучшую долю своим детям, внукам. Пережившая хмурое и жесткое лихолетье, Ивановна, хотя и была всегда очень далека от большой политики, хорошо понимает, что мир на земле хрупок, как стекло. Разбить его легко, а вот восстановить — очень даже непросто, о чем ярко свидетельствует бытие человечества, начиная с древнейших времен. Жаль только, что на белом свете есть немало людей с короткой памятью…